пришлось кое-что удалять и перечитывать
Мой самый любимый рассказ:
– Ты бери - бери, не выёбывайся. Вещь военная, неубиваемая. Еще и детям твоим достанется. Балаковского резинового завода. А пахнет-то как, а? Новая покрышка. Мечта, а не *пися*! Японскую тебе? С натуральным ароматом? А чтоб песни пела не надо? Это склад космического оборудования, а не универсам. Бери что есть, и отваливай себе на Марс! Это что у тебя за пазухой? Столичная? Кхе-кхе… Ну ладно, порешаем насчет японских, не бзди. Запри - ка дверь...
Эх, молодой! Что там искусственные вагины – дырка резиновая! Вот когда мы летали на Марс, у нас было кое-что поинтересней. Ты наливай, наливай, Петруха.
Это сейчас я дядя Вася кладовщик – век тут доживаю, а тогда тоже был в отряде космонавтов и предстоял мне полет на Марс.
Это была одна из первых серьезных экспедиций «Марс -2». Наша, русская. На четыре года улетели. И вот, перед полетом, на этом же складе, среди прочего ГСМ, я получил по накладной картонку размером с гроб, с надписью «ЖОП А» и штампом «не штабелировать». Чё ты ржешь, серьезно. Слушай.
Как сейчас помню: взлетели, набрали скорость, легли на курс и смотрим в иллюминатор, как шарик голубой удаляется. И только тут меня проняло – это какие же мы героические мудаки.
От березок, речки, травушки, детишек, баб и жигулевского пива, улетаем *писун* знает куда. И к чемпионату по футболу обернуться не успеваем. Если вообще вернемся…Пригорюнились даже.
– Когда теперь поебёмся… – вздохнул геолог. Это он тонко подметил про тоску межзвездного пространства.
Взял бородач гитару, струны тронул, а запеть не смог – ком. Очень мне грустно стало Петруха, до слезинки.
Тогда командир подозвал меня и подмигивает:
– Пиздуй в кладовку, и тащи ту гробину, которую утром на складе получил.
Слетал я за коробкой, а командир и говорит:
– Поздравляю, товарищи, командование сделало нам прекрасный подарок. Вскройте упаковку, только аккуратно, и держите себя в руках.
Ну, думаем: водочка, сальцо домашнее, шерстяные носки, порнушка и другой настольный хоккей, чтобы скоротать дорогу.
Вскрыли, и ахнули! Прям вот вырвалось: «Аххуеть!». Заботливо обложенная пенопластом, в пупырчатом целлофане спала *девушка*. Настоящая *девушка*! Эх и красивая!
Как спящая царевна – не дышит, глазки прикрыты, ресничка не шелохнется. Комбинезон серебристый в обтяжку на груди трещит, того гляди молния разойдется, абрикос сладко выпирает. Куколка!
Веришь, у меня как задымит! – как садовая шашка на сырость с плесенью. Бабью, понимай.
А ведь только-только от перрона отвалили и двое суток перед стартом я впрок ебался-ебался, до мозольного волдыря на залупе, – бздел что с полета снимут, – решат что герпес, и все. Ну, я нитку иглой в пузырь провздел и порядок. Хули ты понимаешь, заражение. Так и деды делали, и никто еще не подох, кто не помер.
Думал, до лунной орбиты наёбся, а там уж на ручном управлении. А как эту в коробке увидал, ой задымило!
– Что ЭТО?! – спрашиваем командира, хотя и так ясно КТО это.
– Это *девушка*. – улыбается тот глазками и усами шевелит. Чистый сом блядь из-под коряги.
– А точнее, женоподобный объект прототип «а», или ЖОП А. Андроид для психологической разрядки экипажа – ебать её будем. На атомной тяге, с нейтронным интеллектом тридцатилетней женщины. Русская, кое-как высшее, добрая, отзывчивая, взгляды умеренные. Щас мы ее активируем, голубушку.
Тут механик:
– На атомной? Еще лучше! У меня дед-ликвидатор вот так колхозницу в Чернобыле выеб. Потом рентгеновские снимки засвечивал. Так и подох без флюорографии. А тут сразу в реактор суй. Ебись такое космическое мужество.
– Реактор экранирован и угрозы половой функции нет. – авторитетно заявил механику Сидорову командир. – Кто первый?
Мы молчим. Вот сам и давай первый, раз экранировано.
Достал он из упаковки инструкцию на мамзель, лоб наморщил – читает. Потом дернул спящую за одно, другое ухо, и сказал кодовое слово: – Раз, два, три, четыре, пять…
На счете «сто», внутри барышни запиликало и глаза открылись, грудь заходила ровно и мощно – ожила царевна. Села в коробке как в гробике, потянулась, зубами клацнула, кудрями тряхнула и пропела хрустально:
– Привет, мальчики. Будем знакомы, Маша.
В это момент, даже невесомость разжижилась падла, потому я больно ёбнулся о верхний пол маковкой.
– Охуеть… – прошептал геолог в состоянии полнейшего смятения, и заорал. – Я первый! Уйди все! – и тянет шлямбур из ширинки, потому что Маша плавает такая красавица, что как говорится, сыми последнее, но выпей!
Это вам не Мона Лиза, Данаи да мадонны, а целая ведущая программы «Время» первого канала, а туда и по блату не берут – только писаных умниц- раскрасавиц из МГИМО, ну в крайнем из-под первых лиц!
Охуенная короче! Вот уебаться мне в черную дыру к тамошним абрекам (тьфу-тьфу-тьфу) если я вру! Вот какая Маня.
Штурман стебанул геолога логарифмической линейкой по горбылю, чтобы остыл, потому что командир всегда первый. Порядок такой.
Но, командир штурмана жестом успокоил, мол: «Пусть опробует салазки». Тот еще жук.
А после испытания прототипа, лично *писун* испытателю дозиметром измерил. Ничё, геологов *писун* потрескивал как в костерке, но показывал норму, правда «сам» без чувств – дух из него вон. Почему? Хе-хе. Как бы тебе Петруха доходчиво? Кулибина помнишь?
Какой дерзкий Кулибин придумал запилить в Манин станок массажёр хуеобжимного типа, не знаю, но я б ему и премию Москвы ученым дал, Нобелевку дал, и премию Мира, и Оскара дал, Пальмовую ветвь дал, и Учителя года и орденов ашановскую тележку, а будь бабой, и просто дал бы – заслужил мужик.
Там не *пися*, Петруша, а шедевр на стыке электроники и половой распущенности, во!
Трухаешь с воплями Тарзана и слезами щастья. Суешь, и за *писун* берется наука – умные шарики-валики ловят биотоки залупы, и стрекают обратно симметричными атомами кайфа, ласкают вознося тебя до солнца, как Икара, и ты плавишься нахуй и рухаешься без чувств. Наркотик. Половой героин.
Чувство такое – член хрустальный вдребезги о передовые технологии в манде, а в яйцах бьется, и сладко затихает малиновый звон.
Пётр, ты когда - нибудь видел улыбку родной залупы? И не увидишь. А я имел честь, дас! Лыбится будь здоров – как отоваренная вдовушка.
Ну, понятно теперь? Нихуя не понятно? Не удивительно. Я тоже с тех пор не достигал таких стратосфер наслажденья. Пробовал тут экспериментировать с подогретыми шариками из подшипника в носке, с банкой ракетного солидола – не тот цимес.
А как она стонала! У нас рождаемость дрозофил подскочила в три раза, саламандры эти икрой все аквариумы засрали – хоть засаливай.
А все почему? Маша была не просто очень искусной имитацией бабы, тонкая работа, прекрасная безупречная кукла. Она и была самая настоящая *девушка*, только электронная и из секретной резины. Сечешь?
Ты представляешь, что эти деятелЯ с ней нахуевертили? Сиди крепче, ёбнешься. У неё как у порядочной, даже голова иногда болела! А, каково?
Ты такой записался, ждешь не дождешься, целый день в биореакторе пригорающее *какашки* мешаешь – выпариваешь воду, после смены радостный пиздуешь на стыковку, а тебе: «Аллё, Хьюстон, не сегодня…».
Вот он крючок бля! Цоп тебя за яйцо. И вот, ты уже малодушно обманываешь себя, что это действительно женщина, и на душе тепло от родных заёбов. Порой, у нее высыпали прыщики, а как у нее пахло в подмышках, а оттедова? О, ну ты что! Настроение могло испортиться, да, – все чин чинарем.
Ясное дело, сразу веселей полетели. Научные эксперименты ставим, ссаки с гавном в воду перегоняем и обратно, звезды сканируем, – все по делу, по плану.
Вот вскрываешь беременную саламандру и фиксируешь, как гада подыхает от безобидной невесомости, а в голове образ Маши. Окучиваешь грядки с соей, а в голове опять она.
Маша тоже не бездельничала, – на корабле лентяям нет места. Или ее ебали по штату, или она на хозяйстве – картошку перебирает, бельишко прожаривает.
Но чаще конечно ебали. Да прямо сказать, только и ебали! Постоянно кто-то парил по кораблю, пристыковавшись к Маше, визжал как обморочная свинья под ножиком, стукался башкой и мешал экспериментам.
Хотя, какие там опыты, когда только и ждешь стыковки. С земли спрашивают: как там рост кристаллов, что с нейроэндокринными ответами, что с тканями парадонта и кривой радиации на трассе? Почему доктор наложил столько швов на головы? Вы что, подводники? Короче, хуйню всякую.
Однажды, капитан вдруг воскликнул: – Атас, сеанс связи через пять минут! С родными! Все к экрану!
Да, Петро, образно выражаясь, чуть не проебали сеанс связи с родными, который самое дорогое у космонавта. Как-то все закрутилось, забылось. Реактор этот с гавном, геномы, мухи, саламандры…Ну заработались, бывает, забыли.
Машу в коробку, потому что домашние думали, что мы без баб. Моя хер меня выпустила за пределы земного притяжения, кабы знала, что бабы полетят – под сопла легла б, силовой кабель перегрызла, но не пустила. Зато теперь спокойна – подышать не выйдешь.
Сеанс скомканный вышел. Бабы плачут, а нам не грустно. Борода им на гитаре «Землян» сбацал, мы подпели. Зря.
Они вылупились, подпиздники отвесили – чезанахуй, какая трава?! Где грусть, трогательные слова, предательский блеск в глазах? Думаю, что-то они себе тогда допетрили. *девушка* она, ого-го…Шерлок мать его Холмс.
Вот тоже куркули на Земле. Прислали одну тёлку на восемь здоровых мужиков с нездоровыми амбициями. Ебать вас в рот и подмышки, Хьюстон, у нас проблемы! Пару раз дошло до мордобоя, кто за кем очередь занимал на Машу. Поцапались, как сраные бабы. Стыдобища!
Ладно, это одно. Ну а вагину-то запасную, почему не положили? Амортизация-то охуеть! Перегрузки на ней какие! Ебешь порой, и вдруг мысль: «Сейчас шестерёнка соскочит, и серпанёт по залупе».
Через месяц они и сами спохватились, что зря запчасть не доложили.
Счетчик на пизде им по телеметрии передал, что за месяц полета Машу девятьсот девяносто девять раз, как одна копеечка, и в эту минуту юбилей – ебут в тысячный!
Тогда нас попросили амплитуду убавить, и почаще пользоваться другими технологическими отверстиями. Да хоть бы и просто покалякать с женщиной, дать передышку системам.
– Марсы два, Марсы два. Как слышите? Телеметрия показывает, что у Маши истончилось тефлоновое напыление вагины. При таком режиме, и до Марса не хватит. Полегче, парни.
– Вас поняли. Учтем. До связи.
Капитан выключил передатчик: – Идите нахуй, счетоводы.
Однако, делать нечего, составили жесткий поёбочный график.
Вот никогда не знаешь, откуда придет беда. Ни тебе метеоритного дождя, маторы не троят, *девушка* есть, из говна косорыловка, летим любо - дорого.
Почему им было не сделать Машу кривой, или с ужасными бородавками, или безносой?
В общем, биолог наш, по фамилии Гекк, имел глупость влюбиться в красавицу Машу. И когда из кибитки, где за шторкой снимали психическое напряжение, доносились стоны и крики, биолог становился чернее тучи.
Сам же Ромео, снимал напряжение в спальный мешок – накрахмалил будь здоров, – громыхает. А вместо дела, читал Маше за занавеской стихи и вздыхал как собака.
Бляядь, не позавидуешь мужику, так и с ума сойти недолго.
Маша же, ко всем была ровна – программа у нее такая. Вежливая, приголубит, пуговку пришьет, выслушает, даст, хошь пощупать – щупай, хошь на титьках повздыхать – валяй, поможет если не заладилось. Но любви в ней не было! Точка! И это правильно, чтоб ты мне не говорил, молодой!
Какая нахуй любовь в космосе, когда надо выполнить миссию! Потому и живых баб не посылают, и пидарасов не берут. Кумекаешь? Потом, – надо ж понимать, что это кукла.
Но Гекку, резьбу видать сорвало.
Она честно хотела ему дать, да тот не брал. Он понимаешь, хотел чтоб прелюдия, чтобы красиво, чтобы только с ним. Натурально ёбнулся! Молодой, неженатый. Не знаешь, смеяться или плакать. А ситуация накалялась.
Умный врач с ним калякал-калякал, все ему разложил за Машино устройство, деликатнейше объяснил, что любовь останется без ответа – нет такого файла хоть уссысь, и умно посоветовал выебать поскорей, пока не сломалась, и не лишать себя законного удовольствия. Вроде убедил.
А ночью, этот саботажник, икра тараканья, выблядок лягушачий, повесился. Болтается на веревочке эта блевотина и рыдает.
Мы поржали, а потом как опиздячили его, чтобы не дурил, а прямиком в шлюз в другой раз. Наливай, Петруха.
Как кончилась? Беги в ларек за второй, тогда дорасскажу. Ничё не знаю. Давай-давай, попизди мне тут! Там дальше самое интересное. Хе-хе…
– Ну бля-я, тебя за смертью посылать, мальчик мой! Принес? Так наливай живей, а то отпускает, а я это страшно ненавижу.
Если пьешь, так пей методично, до результата, а то получается прерванный половой акт – ни душе ни телу, ни пизде ни хую. Так на чем я давеча остановился? А, ну вот. Худо-бедно, долетели мы до Марса.
Приземлились жестко. Ржавая пылища улеглась, и вот он, в иллюминаторах, – Марс! Сколько же он мне снился голубчик, сколько пота и крови ради этих высоких мгновений.
Однако, дыра дырой, Петруха, – пустыня Каракум, и глаза невольно ищут скучающего верблюда.
Выползли наружу едва не на четвереньках – гравитация очень давила. Восемь месяцев в невесомости, понимай. Тыркаемся, как черепашки. Кое-как жилой модуль поставили, шлюз приладили, без сил залезли внутрь, скафандры сняли, Маня бельишко грязное собрала, чаю вскипятила.
Пару недель филонили, мышечный тонус восстанавливали, – даже к станку не вставали. Потому что гравитация, угнетала половую функцию, изнеженную невесомостью – как гирька от ходиков подвешена.
Однако, пора было браться и за работу: фотографировать, бурить, керны извлекать, воду искать, окаменелости форм жизни. Там много задано – целый список меленьким шрифтом.
Разбираем мы как-то барахло, установку буровую налаживаем, как вдруг, пылит по степи кто-то – к нам.
Какие нахер марсиане в этой жопе! Все хуже – американцы! У них тогда уже база была. Настоящее ранчо под цинковой крышей: бассейн, зеленый уголок, на каждое рыло по электро-мопеду, и даже повар негр.
Оказалось, начальник их приехал, – мистер Смит, поздравить с открытием первой русской станции на Марсе.
Улыбается, руки жмет, по спине покровительственно хлопает: «Камрад, камрад! Гуд нейборхуд!», а сам так и стрижёт гавняный реактор наш передовой. Шпион, црушник. Мы ему баночку свежей чёрной икры подарили и живо выпроводили.
Я же толкую – гавняный. На гавенной тяге. Секретная разработка. И тепло дает, и электричество, и воду, и повидло и зубной порошок. Какими добавками обогатишь топливо, то и синтезирует. Хоть чёрную икру. Полезная вещь.
И потекли, тяжелые трудовые будни, Петруха.
Вот, прозвонило условное утро, подъем, завтрак, облачились, садимся на бобика – УАЗик такой электрический на проволочных колесах со спицами-пружинами, и едем бурить, датчики ставить-калибровать, камушки собирать.
Ебашишь ты день за днем, как простой заводчанин с Урала, – жилы на пределе, романтики ноль. После смены ты жмых.
А тут, еще и Земля навалились. Ну ясно, – такой успех надо ковать пока горячо – выжать все что можно, своим на радость, чужим на зависть! В общем, целый Крестный ход с нами устроили: теле - мосты с трудовыми коллективами, студентами, теле - уроки с ребятишками этими науськанными: «Сколько луды добываете в день? Как стать астьянавтом?». Балет нам танцует, звезды нам поют – заебали в душу однако!
Что ни день – сеанс связи, – куют, куют мать их!
Одна отдушина, – Марусечка. Вернешься со смены, сбросишь скафандр, руки дрожат от буровой машинки, жопа как трансформатор. Нет, баклан, не в смысле «не влезай, убьет!», а гудит. Белье насквозь от пота и ссанины.
Не поверишь, Петруха, посрал за месяц три раза! – все падла сжигал до копейки на трудовой вахте.
А она тебя за занавеской примет с улыбкой, разденет, салфеткой спиртовой протрет, да и приголубит, и легче на душе, Петя.
А потом, свалилась настоящая беда.
Всё случилось накануне теле-моста, где в прямом эфире нам присвоят звания героя. Семьи будут, друзья, школьная учительница-старушка наврет по бумажке, кто-то с верхотуры речь двинет. Апогей, в общем.
И накануне же, разыгралась у нас страшная магнитная буря. Связь даже местная пропала, не говоря про связь с Землей.
На работу без связи нельзя – техника безопасности. Проснулись в обед вразвалочку, – что такое! – Сидорова нет! Как хуем сбрило – подчистую. Ни самого, ни скафандра, еще и УАЗик пропал.
Кинулись видео смотреть. Камера на шлюзе записала, как он помахал ручкой, палец средний сунул в объектив, и шагнул наружу. Не сдюжил. Было это три часа тому.
Значит, кислород у него вышел час назад, и где-то наш ебанько лежит, уверенно остывает.
– Ну вот блядь. Одному посмертно дадут... – угрюмо пошутил командир, а у самих жопа уже разгорается-припекает, как стручок жгучего перца воткнули. Ни хуя пока не ясно, но чувство такое – что-то да будет. Будет что-то. И точно.
– Товарищи, – обиженно спрашивает электрик. – Кто спиздил резервный жесткий диск? Что за детские шутки? Там вся порнуха, фото родных, кино, музыка, наконец данные секретные, коды!
– Ой бля-я-я! *киса* ты, *киса*! – страшно взвыл вдруг командир. – Диссидент хуев! Изменщик падлючий! Что ж надел, пидор лютый! А-а-а! Убить мало!
И навзрыд, как *девушка*! Мы ничего не поймем, кинулись к нему, а он орёт:
– Сколько на бобике ходу до американцев?
– Час. А что?
– Горим! Сидоров уже два часа у них. Жесткий диск ломают. Перебежчик! Хули не ясного! Продал нас!
Мы и подпиздники плавно опустили! Опять вошли в историю! И первый человек в космосе наш, и первая предательская блядь в нем, наша!
У меня с сердцем плохо стало, Петруха. Позор-то какой.
– Ты и ты (это командир мне и геологу), одевайтесь и едем к американцам. Механика вернуть, кровь из носу, или убить мандавошку. Позора не допущу! – и в натуре, достает из сейфа серебристый пистолет невиданной конструкции. – Сколько еще связи с Землей не будет?
– Магнитный фронт обширный. Еще часов тринадцать верняк.
– Значит так, – говорит командир, – радировать про Сидорова, американцы не могли, – буря не дала. И не смогут, пока не утихнет. Едем, пацаны!
А как ехать-то? На шарах родых? Бобик наш тю-тю, а он у нас один был.
Впряглись в тележку, на которой буры возят, на нее бочку с запасным кислородом, – поехали. Картина Перова «Водовозы». Смешно тебе?! А я плакать принимался три раза. Позор какой моторист вчинил!
Да *писун* с ней с репутацией, а как до пальбы дойдет? Ведь как пить положат.
Через три часа доехали – ног не чую, в глазах пелена. Нас ошлюзовали, улыбаются вежливо иуды, кока-колу предлагают, влажные салфетки…
– Где наш механик? Знаем, он тут! Мы за ним.
А капитан Смит и не думает отпираться, а спокойно намыливает:
– Мистер Сидорофф, попросил политического убежища. Это его право. Окей?
И умывает: – Я, как командир базы, коя суверенная территория США на Марсе, прошение удовлетворил. Такие полномочия у меня есть.
Всё! – пиздец, говоря сухим официальным языком. Сидоров – «политический», и *писун* ты его съешь с хреном. Нет у нас методов, против Коти Сапрыкина!
Тогда командир, скрипя зубами: – Позвольте, – говорит, – узнику совести единственный вопрос.
Ну думаю, сейчас напечатает дырок в мотористе. Сердце замерло.
– Окей. – сухо пожимает плечами Смит.
– Сидоров, зачем? Тебе через пятнадцать часов героя дадут, внеочередное звание, усиленный оклад, повышенный паек, путевку в Крым, и льготный проезд до места.
– Мне льготный проезд, посмертно не канает.
– Это как?
– А так! Мы сюда едва долетели, а уж обратно взлетать будем, – взорвемся нахуй! Это я как механик говорю! Всё ебать на проволочках и героизме. Сами знаете, хули. Еще, – я не выездной из-за вашего секретного космоса, – мир хочу поглядеть, пожить по-людски. А главное, я страшно протестую против ущемления сексуальных меньшинств! Может, я завтра пол сменю, – есть такие планы. Протестую, слышите! – визжит.
– Ясно. Падла вы, мистер Сидоров. – отрезал командир. – Вездеход верните.
– Окей!
Сели мы в УАЗик умытые, поехали домой. Так гадко, мне ни до, ни после, не было.
Дома, шеф личный пузырь «Столичной» распечатал, разлил поровну:
– Товарищи! Через восемь часов буря стихнет, и земной шар узнает, как жидко мы обосрались. Но это, полбеды. Гнида страшные секреты увела, и главный, – реактор гавняный! За это, не то что героя, – приземлимся прямиком под стволы, и далеко не поведут. Что делать?
А что тут сделаешь? Не штурмом же их брать – это прямая агрессия, – война, Петруша! А они только и ждут наколки верной, чтобы вцепиться сразу в пах.
И тут Гекк: – Я знаю, что делать. Разрешите?
– Валяй.
– Взорвать. В пыль, в дым.
– Ёбнулся? Да и взрывчатки такой нет.
– Маша, выйди пожалуйста. – просит Гекк. – Надо послать туда Машу, а её реактор поставить на самоликвидацию. Войдет она, якобы ноту протеста официально заявить по Сидорову, и тут: «щёлк!». Никто и не дознается, что произошло.
Мы сперва опешили, а капитан заорал: – Эх, голова! Дай я тебя расцелую, сынок! Гекк ты мой родной, ебать тя в микроскопы! Ну надо же!
А ведь прав потрошитель, Петруха! Аккуратный атомный взрыв, – и поди докажи, что не метеорит ихнюю базу испарил.
Повеселели, а Гекк холоден сидит, пальцами сухо по столу барабанит, даже не улыбнется. Ну понятно, – Маню-то в прах, его мозгой.
Электрик над ней поколдовал, спустя час бабо-бомба готова. А мы как бешеные, мешки с песком вокруг ракеты укладываем, подпорки наводим к хибарке нашей – чтоб не сдуло атомным вихрем.
– Геолог, отвезешь Марию, скажешь, что я захворал, а она заместитель с нотой протеста. Останешься снаружи, и сразу рви когти, падай в овражек, жопой к эпицентру. Сверим часы, ребятки.
– Товарищ командир. Разрешите мне отвезти. – это Гекк.
– Ладно… Валяй, Валентин…
– Оставьте нас с Машей на десять минут, – просит биолог. – Пожалуйста.
Мы вышли – понимаем. На душе кошки, Петруха. Такие кошки…! Драные, воют желтоглазые, и когти крючки рыболовные. Машку жаль, и Гекка жаль. Каково ему?
Он после, как мы его помяли, так с ней каши не сварил. Ни разочка. Вот стойкий чёрт! Цельный внутри. Только помалкивал, вздыхал, да дрочил как сатана. Я-то знаю – это он любовь-занозу выдрачивал из себя.
Спустя время, вышли Гекк с Машей, и сразу одеваться. Что меж ними было, не знаю. Только у него румянец слабый и улыбка блуждает. Жалкая такая. Но светлая, – из сердца.
Я блядь, Петруха, слезу украдкой пустил, во как! Проняло в душеньку, мать её. Ребята тоже молчат, – сопят.
Командир в иллюминатор уставился и плечом дергает как заводной, а ведь жох-мужик, – стрелять предателя ехал, – коренником в упряжке пёр.
Ладно, наливай, мудило ты железное! – видишь, забирает меня. Полный!
В семь тридцать по универсальному времени, сели они в бобик, и поехали ноту официально заявлять.
А спустя час двадцать, каак неофициально пизданет! – три минуты нашу хибарку трясло: лампочки полопались, замкнуло в проводке, дым, грохот, оборудование пляшет по комнате. Саламандры хвосты долой. Ужас!
Улеглось. Минуло два часа – нет Гекка. Послали двоих на разведку, и биолога заодно пошукать. Вернулись ни с чем. Пропал биолог. И база пропала. Как и не было гадюшника – стерильно!
А тут и буря утихла. Командир немедля доложился на землю, какие тут пироги, и что базе американской ПирлХарбор, но позора и утечки не допустили.
Там видать от нашего почина охуели до полусмерти, до столбняка мозгового, – ответ пришел лишь через семь часов. Семь страшных часов, Петруха.
И был он туманно - скуп: «Вылет. Радиомолчание».
Не буду тебе рассказывать, как с таким напутствием лететь восемь месяцев, но часто мне снилось, что в люк спускаемого аппарата, вместо спасателя МЧС, заглядывает раструб огнемета.
Приземлились. Нас под ручки, и пошли мурыжить. Эх! Наливай.
Как кончилась?! Опять?! Вот что, друг ситный, на тебе ящик дунек балаковских и пиздуй отсюда. Каких еще японских? Ничё не знаю. Давай-давай, помитингуй мне тут…
